очный, неземной... Но здешний, понятный. Лес...
   "Лес-батюшка и накормит, и сохранит, и укроет... И характер нашенский от него, от леса пошел... Вот - стою на опушке, весь как на ладошке, а шаг-другой сделал - и нету меня, и не сыщешь... Аукайся... Кому хочу - отзовусь, кому не хочу - пропал... И сыскать здесь чужому не меня, а погибель свою... Болота, чащобы да баловни-лешии так закрутят, что не выберешься вовек... Так что бреди извилистым проселком, а спрямить не пытайся, только шкуру обдерешь, да ноги собьешь, да на тропку ту и воротишься, если не пропадешь вовсе... Прямо только вороны летают, а добрый человек дорогою да тропкою ходит: до тебя люди не глупые были, что те тропки топтали..." - Лицо старика, что говорил эти слова, он видел уже смутно: десятилетним пацаном был в подпасках в Подмосковье, куда мать отсылала его к родне на "подкорм". Лицо видел смутно, а имени не помнил совсем... Он запомнил другое: "Вот стою на опушке, как на ладошке, а шаг сделал - и нету меня".
   А что там этот лис говорил о поэтах? Решетов опустился в кресло, включил магнитофон:
  
   На гусарах с опушкою мех.
   Хрупкий топот морозных копыт.
   Ветер с Финского. Крупкою снег.
   Только Пушкин еще не убит.
   Зал в сиянье. Наташи успех.
   Свет янтарный в бокалах искрит.
   За спиной - в полушепоте - смех.
   Только Пушкин еще не убит.
   По России простора - на всех.
   Край разбросанный Богом забыт.
   По России - дороги вразбег.
   Только Пушкин еще не убит.
   У церквей - от лохмотьев калек,
   У дворцов - от лакеев пестрит.
   Или год виноват, или век?
   Только Пушкин еще не убит.
   На гусарах с опушкою мех...
  
   Поэт способен увидеть то, что для царей невидимо... Мысль красивая...
   Решетов протянул руку и взял с полки книгу. Раскрыл: "Никогда Россия не была в столь бедственном