Усаживаюсь рядом.
   - Чего смурной?
   - Да вот, сны снятся.
   - Красивые?
   - Жизненные.
   - Чайку?
   - Давай.
   Михеич подает мне кружку, жестяную коробку с заваркой. В старой, саксонского фарфора, огромной чашке - колотые кусочки отменно белого сахара.
   Насыпаю заварку в кружку, заливаю крутым кипятком из закопченного чайника, возвращаю его на тлеющий костерок. Вбухиваю в кружку изрядный кусок, отхлебываю. Вслед за Михеичем сворачиваю самокрутку, прикуриваю. Сидим, молчим, смотрим на костерок. Этот костерок в вековом бору, и желтые шары осенних цветов в палисадниках; и занесенная вечерней снежною мглой деревенька... И земля, к которой приникаешь щекой, пережидая шелест снаряда... И дальняя фигурка врага в вороненой прорези прицела... Затаиваешь дыхание, и палец плавно, упруго ведет спусковой крючок - только бы не промахнуться...
   Откуда у меня это воспоминание?.. Успел я выстрелить или нет?.. Не знаю. А что еще я помню?.. Как хорошо сидеть у уставшей реки вечернею зорькою, смотреть, как солнышко путается в шуршащих камышах, как перышко поплавка слегка подрагивает от осторожной поклевки, и знать, что все будет хорошо, и завтра, и послезавтра, и всегда... И что тебе выпало счастье родиться именно теперь и именно здесь и сделать то, чего никто в целом свете за тебя не сделает: сберечь, сохранить все это, и передать детям, и чтобы они чувствовали, понимали все то, что чувствуешь и понимаешь ты, но были добрее, сильнее, мудрее тебя...
   И жили на этой земле счастливо и завтра, и послезавтра, и всегда...
   Поэтому я вспомню, обязательно вспомню. Все. А море... Море - необъятно, словно любовь... Скопление солено-горьких вод в земных разделах - просто слезы разлученных возлюбленных...
  
  Глава 22
  
   Лене Одинцовой снилось, что она школьница. В каком-то среднем классе - шестой или седьмой.