ла между рядами, повторяя про себя звуковой вариант основного алгоритма трудящихся названного ранга: "Работа делает человека свободным". При этом челюсть ее двигалась в такт, между зубами была заложена определенная Уставом жевательная резинка "бум-бум", двойная свежесть; ее получали чиновники двенадцатого ранга; низшие пять рангов обходились ординарной свежестью. Представители комиссии тоже жевали, но жевали они что-то невыразимо приятное, совершенно недоступное Гуркиной, наверняка из кредитной карты шестого ранга... У Валентины Ивановны от вожделения даже заломило челюсть; алгоритм шестого ранга представился ей живой полосатой зеброй, с цифрами внизу; и сама "кредитка" чиновников из Комитета по Нравственным Началам или, тем более, Комитета Нравственной Безопасности отличалась приятным таким сиренево-синим отливом, аж мурашки пробирали... Валентина Ивановна обернулась и так и замерла со сведенными челюстями: Леночка Одинцова уже вычертила на доске заданный алгоритм и теперь старательно выводила название:
   "Нормы Морали и Нравственности Эпохи..."; платьице приподнялось еще выше, и горошковые трусики светились над длинными загорелыми ножками живым укором великой идеологеме, означенной на уроке.
   Катастрофа! Провал! И это - при комиссии! Лицо Гуркиной стало цвета перезревшего томата, она прошипела сипло:
   - Как ты посмела, Одинцова?! Ты, примерная (в прошлом) ученица, нарушила святая святых - Устав школы, и где - у нас, в коллективе, борющемся за Почетный Переходящий счет банка "Луидор", и когда - в год Славной Годовщины!!!
   Внезапно Валентина Ивановна замолчала, побледнела, лоб покрылся обильной влажной испариной: еще немного, и она помянула бы всуе имя Великого Регента Неусыпного! Второй раз за урок, и при таких глумливых обстоятельствах, что...
   Это было бы серьезное преступление, не чета проступку Одинцовой...