пелявя, выдавил детина сквозь плотный ряд зубов, глядя на девушку. Удостоил вниманием и меня, но не большим, чем бульник на дороге:
   - Что застыл, труси себе дальше от инфаркта, худощавый. Пока мы добрые и хлебло не раскололи. Ну? Мелкой рысью - арш!
   - Да не аршуется что-то...
   - Че-го? - Глазки амбала выкатились из-за щек, уставились на меня не столько с любопытством, сколько с оторопью - надо же, его отпустили, а он?.. Ни благодарности, ни хрена... Ну и ладно, допросился...
   На лице увальня мелькнуло какое-то даже удовлетворение, и прежде всего оттого, что думать уже больше не нужно... Губы остались растянутыми в улыбку, без того маленькие глазки сузились и стали похожи на жала сапожных заточек...
   Он, словно нехотя, двинулся ко мне. Из бибики высунулась любопытствующая рожа второго: худая, костистая; желваки, на сведенных скулах похожи на конские, и смотрит он на этот мир широко раскрытыми глазами, предвкушая развлечение.
   Увалень уверен в собственном превосходстве. Он даже не разогревает себя словами, как и не тратит сил на "психическую атаку" - дескать, фраер, давно тебе хребет не ломали?.. Я для него досадное недоразумение, задерживающее основное "лакомое блюдо": кувыркание с "лялькой" в пахнущем дорогой кожей салоне под грохотание квадродинамиков.
   Нет! Я был не прав! Погорячился! Отказать себе в удовольствии "пописать мутного фраера" мальчонка не может. В его короткопалой лапе появляется "бабочка". С ласкающим слух обладателя лязгом она "шелестит крылышками"; лезвие блестит ярко, по-киношному... Так же, в суперменовском стиле, он отставляет руку чуть в сторону... Вот только в глазах: ни киношного благородства, ни злодейской ненависти... Пустота. Как говорят на Руси - нежить. А потому человека порежет он этим клинком легко, словно кусок целлулоида...
   Самое противное, что я тоже ничего не