сь все по тому же кругу, будто заезженная кассета... Несколько раз за ночь он поднимался, курил, ложился снова и снова не спал... В голову лезли ненужные воспоминания - о тех, с кем работал когда-то и кого уже давно не было рядом... Он видел, как менялся мир...
   Когда-то, еще тридцатипятилетними юнцами, они сидели за бутылкой вдвоем с приятелем, и им казалось, что в жизни они перевидали всякого, и ничего нового уже не увидеть и не испытать... Через год этого приятеля нашли мертвым в собственной квартире, и никто даже толком не потрудился "замазать" совсем уж крайний для здорового мужика диагноз: "острая сердечная недостаточность". Люди сгорали... А во власти они сгорали куда быстрее, чем где бы то ни было; хорошо, если у раздолбая при мантии хватало воображения представить себя историческим деятелем: милый самообман позволял ему продержаться дольше, подпитывал, словно наркотик, - такой же сладкий и такой же разрушительный, как вовремя не схлынувшие детские иллюзии...
   Да, детство... Когда-то по телику даже передачка была под таким названием:
   "Родом из детства". Или как-то еще... Саму передачку Магистр не помнил, но название упало как-то сразу. Строка из стихотворения, что ли? Помнится, он дважды удивился красоте названий - "Они были смуглые и золотоглазые" Рэя Брэдбери и "Немного солнца в холодной воде" Франсуазы Саган. А в его детстве не было "немного солнца", а была громадная московская коммуналка, замотанная мать, несколько зачитанных до дыр книг на пузатой этажерке и портрет Сталина в светлой ореховой рамке. Знаменитый портрет, где Вождь прикуривает трубку.
   Именно с ним и были связаны все его воспоминания при слове "отец". Он не помнил никаких репрессий тридцать седьмого, но помнил задерганного, скрипящего кожей ремней дядю Гену из дома напротив, при появлении которого вся их многоголосая квартирка замирала...