го потревожить...
   Клара Леопольдовна, сухонькая старушонка, ехидно замечала ему вслед:
   - Что, разосрался, матерщинник? То-то будешь знать, как власть обкладывать! Заберут тебя ужо, заберут... Власть заберет!.. - и грозила сухоньким желтым пальчиком.
   Вот тогда он и узнал то самое слово: "власть". Слово, заставившее громадного дядю Сашу превратиться в тень в квартире и его сила ничего не значила и не стоила... И мальчик решил что власть - и есть самая сильная сила; впрочем, это слово никогда не ассоциировалось у него с добрым и строгим человеком, чей портрет в ореховой рамке висел на этажерке; при слове "власть" он и тогда, и после ощущал запах ременной кожи, и еще чего-то, наверное, страха, который был и в затаенной тишине квартиры, и во взглядах соседей, и тяжком, дурно пахнущем, липком поте врача-алкоголика... Но главным был все же запах кожи и строгая подтянутость усталого дяди Гены, глядевшего на него порой глазами затравленного волка...
   Нет! Стоп! Магистр остановился посреди комнаты. Какой взгляд?! Какого волка?! Это он сейчас себе придумал, дядя Гена был весел и не очень-то раздумчив на самом деле... Правда, потом он пропал куда-то... Но почему?..
   Почему так навязчиво это воспоминание?.. Ну да... Страх. Страх был настоящим. И не тогда - теперь! Нельзя морочить людям головы до бесконечности: эти прыткие финансисты уже совершенно сбрендили... А он, затянутый в воронку их интересов, порой уже плохо стал ощущать "звоночки", сигналы опасности, которые раньше всегда подходили своевременно... Отчего беспокойство? Кришна мертв. Его размашистая подпись в мире тихих денег - КРШН - значила немногим меньше, чем раньше в мире политики другая грозная аббревиатура - НКВД. Кришна... Понятно, что прозвище, или, как говорят блатные, "погоняло", он получил за эту самую подпись, и все же... Ему, Магистру, порой приходило