ельной жизнью до восьмидесяти пяти и в ус не дуй... А если уж "бес в ребро" припрет, всегда можно табунчик выдернуть и "оторваться" для поддержания душевного равновесия... И когда придет черед марки собирать, этим и заняться...
   Магистр представил себя в глубоком кресле, укрытым теплым пледом седым старичком, пинцетом тискающим бумажки в кляссере, невольно улыбнулся... И вдруг, неожиданно для себя, вспомнил портрет Сталина в светлой ореховой рамке над этажеркой и понял. Понял все в себе. Он никогда и не хотел быть Отцом, он хотел быть опером, простым опером, но на службе у Отца, у любого, кто таковым может стать... Самому ему не дано... Если бы такой человек появился... Он, Магистр, влез совсем не в ту лодку, но вынужден теперь грести и грести... И еще он вдруг сразу понял Альбера, его "психоз", его "личную войну" - Альберу не хватало того же или - почти того же...
   Стоп! Бессонная ночь давала себя знать - мысли неслись куда-то в сторону и увлекали за собой их "создателя". Так можно не дожить не только до кресла и пледа, но и до завтрашнего утра! В конце концов, жизнь - борьба, волчья стая, и законов ее никто никогда не отменит! Он вспомнил Гургена вовсе не по своему поводу... Ну да! Герман!
   Как-то раз, тоже со стороны, он показал Гургену Германа. Спросил между прочим, неназойливо:
   - А как тебе этот спортсмен-любовник? Гурген шутливого тона не принял, каким-то чутьем догадался, как важен собеседнику ответ, прищурился:
   - Малый - будто штык проглотил. Причем вместе с трехлинейкой. Им, этим штыком, в душе такую рану расковырял... Рано или поздно рана эта гноем набухнет, прорвется, да так, что всем мало не покажется, уж больно взгляд у паренька волчий. И воля есть. Тяжелая, как плита мавзолея...
  
  ***
  
   ...Магистр перевел дух. Он был рад, что вспомнил. Быстро глянул на часы:
   Герман будет в аэропорту