охоже, это была единственная фамилия, которую смог вспомнить двадцатитрехлетний парень. - Он здорово этих, барыг, играл. Скажи, Геннадьич? - обернулся он за поддержкой к Грешилову, как к признанному грамотею.
   - Ага. "Все говорят - нет правды на земле. Но правды нет и выше. Для меня так это ясно, как простая гамма..." - процитировал тот на память.
   - Точно, это из кино. Там еще про рыцаря, что жадный был, как сто банкиров, все золото копил втихаря...
   - Это другая история... "Да! Если бы все слезы, кровь и пот, пролитые за все, что здесь хранится, из недр земных бы выступили вдруг, то был бы вновь потоп - я захлебнулся б в моих подвалах верных". Да... - раздумчиво повторил Греши-лов. - Совсем другая история...
   - А по мне - все они одним миром мазаны, - подытожил боец. - Кончать всех надо. Пока они нас не кончили.
   Назар еще днем почуял муторную пустоту где-то под ложечкой. Вот леший их всех забодай! Ведь знал же - добром не кончится! А выходит - сам лихо назвал.
   Теперь - расхлебывать.
   Свечерело скоро. Еще часа в три Назаренко выцепил из каталажки ханурика, повязанного прошлой субботой по мелкому воровству, сказал просто и без затей:
   - Слухай меня внимательно, Кащеич. У тебя отсюда два пути - или в казенный дом попылишь, к Хозяину...
   - Дак за блок сигарет...
   - За блок не за блок... Состав преступления - кража - налицо. И статья соответственная. Считай, что вырос по статусу - то все бродяжкой уходил, теперь - вором пойдешь, самая что ни на есть законная масть. - Назаренко явно издевался. Ханурик-доходяга никак ни под какую масть, окромя шушеры, не писался.
   Доходяга просительно поднял глаза. Дать ему милицейскому начальнику было просто нечего; желания его были просты и сиюминутны - покурить и, если счастья привалит, нажраться от пуза, а все мечты заключались в одном: вылезти из