Премного благодарны, начальник, - икнул тот. - А закусить бы сигареткой, а?
   - Вот у спортсменов и стрельнешь...
   Захлопнул дверцу, подождал, пока Кащеич скроется за калиткой, сморщил нос... Ему показалось, что после этого доходяги в салоне остался не только запах дешевой сивухи, но и что-то еще от неуюта, неустроенности, полного жизненного разложения и непорядка - всего, что Назаренко терпеть не мог, что казалось ему не только противным и липким, но и заразным... Он приоткрыл дверцу, отбросил подальше от себя, на заднее сиденье, бутылку с яблочной сивухой, предварительно не забыв тщательно притереть пробку - не пропадать же добру, авось еще сгодится, - вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку "Смирновской", сделал несколько глотков, закурил ароматный "Кэмел" и уже во вполне размеренном расположении духа тронул машину вокруг базы, к парадной калитке. Теперь оставалось подождать вопля этого недоноска, а там... А там - жизнь покажет.
   Назаренко терпеливо курил, придерживая сигарету левой рукой, правая лежала на прохладном вороненом металле автомата; оружие, как и его владелец, было готово к любым неожиданностям. Вполне.
   Настроение у Кащеича испортилось, как только он вошел на территорию дома отдыха. То ли оттого, что вкус сивухи напрочь перебил кайф от благородной "смирновки", то ли еще отчего... Вдруг неожиданно из глубины души поднялась горькая, разрывающая сердце обида - и на баб, с которыми хороводил, и на людей, тупых и злобных, и на всю свою нескладушную, незадавшуюся жизнь... Кащеичу вдруг стало так жалко себя, что он едва не сел прямо в мокрый ноздреватый снег и не зарыдал в голос... А ноги вдруг стали ватными и тяжелыми, в горле застрял какой-то ком... Нет, блевать он не хотел, от спиртного его никогда не воротило... Разве что от жизни... А еще больше захотелось забраться в какой-нибудь закуток в одном