переписывались, потом - заглохло...
   Дверь открылась, появился улыбающийся проводник с дымящейся кастрюлей картошки, присыпанной зеленью, слегка поджаренными шкварками и источающей просто непередаваемый аромат, возвестил в стиле Московского Художественного театра:
   - Кушать подано...
   Мы разлили коньяк, пригласили проводника.
   - За что пьем? - осведомился он. Лена быстро глянула на меня, улыбнулась, произнесла характерным голосом генерала Иволгина:
   - Ну... За братство!
  
  Глава 44
  
   Герман курил пятую сигарету. От табачного дыма уже першило в горле, а он спокойно и деловито поджигал следующую от предыдущей.
   Он дважды прошел весь состав. Человека или людей Гончего не было. Он знал, что не ошибается, - людей схожей с ним профессии он различал "на раз". Ну что ж... Разбираться лете. Герман любил разбираться один, без "соратников": они, как правило, только мешали. А сейчас он может действовать сам, по обстановке.
   Когда он действовал сам, ни разу не ошибался. Ни в чем. Каждая его победа была чьей-то смертью.
   Девчонку надо будет устранить. Скорее всего - ночью. А мужика... Скрутить и выключить его он сумеет без проблем, даже если тот и имеет какую-то подготовку, - слишком велика разница в классе. Таких профессионалов, как он сам, в деле, именуемом смертью, Герман не знал.
   Итак, убрать девчонку, выключить ее кавалера, что дальше? Просто, как яйцо: влить ему в глотку грамм семьсот горячительного, коньячку или водчонки, и сопроводить, как закадычного друга, на выход. Не доезжая до Москвы. В каком-нибудь Новохоперске. А там - по обстоятельствам.
   Герман закурил очередную сигарету. Он ждал.
   Наконец появился проводник. Герман шагнул к нему:
   - Слушай, командир... Дело такое. У тебя местечка для мастера не найдется?
   Тот скоро оглядел фигуру мужчины. Высокий, широкоплечий,