лся...
   - Попутчик... Стала бы ты так переживать - из-за попутчика... Али матрос какой обходительный, вчера - добрый-ласковый, а сегодня - и след простыл?
   - Даже не знаю, где он может быть...
   - Э-э-э... Девонька, уж я на рейсах и не того насмотрелась! Ты лучше глянь-кось, все вещи-то целы? И деньги? А то пошли щас прохвосты, на бабских струнах так споют-сыграют, что твой Сличенко! Цыганская у них душа - вот доверчивые к ним и тянутся! Глаза надо иметь да строгость! Вы, молодые, этого и не поймете, пока не обломает вас... Я вон тоже дурой какой была, а щас двоих детей одна поднимаю: благоверный как с отсидки придет, так сразу за бутылкой, и - снова туда же, что в дом родной... Вдругорядь заявится, так я ему табуретку об башку-то обломаю и пошлю на все четыре... А то ему там на всем готовом, в тюрьме той, а я по поездам полторы ставки тяну, чтобы детей поднять как-то... А народ щас пошел не очень-то раскошелистый, чтобы подзаработать или еще чего...
   Разве что летом, а щас... Это что, справедливо?.. Ну что, целы вещи-то?
   - Целы...
   - Ну а тогда и не горюй. Коли нужна - объявится-заявится, никуда не денется... Ну а коли... - Женщина прошла к купе проводника, отомкнула "семейным" дверь, отодвинула в сторону. - Нетути. Как корова языком слизала. - Добавила вроде про себя:
   - А может, и запьянствовал в тринадцатом... Там, кажись, у Алексеича - именины... Ну да у него в каждый рейс - то именины, то смотрины, то поминки с опохмелками... Одно слово бобыль, и все деньги - на пропой души... Так чего вы у него брали-то?
   - Коньяк, сервелат, балык, картошку...
   - Ну, картошку, положим, не в счет, а за остальное... - Баба подняла глаза, что-то в уме прикидывая. - У тебя деньги-то есть?
   - Есть.
   - Тогда две сотни - в аккурат.
   Лена отсчитала три.
   - Богато живешь?
   - Хватает.