ка - скромные.
   - А вообще?
   - По жизни?
   - Ну вроде того...
   - Спасибо, хреново. - Он обвел взглядом помещение. - Да ты и сам видишь. А у тебя?
   - Алексей Михалыч, помнишь анекдот про муравья?
   - Напомни.
   - Выходит муравей на деревню покрасоваться. Весь в черном фраке, в белой манишке; ни пылинки на рукаве, ни соринки на сверкающих штиблетах... А тут - стадо бычков, на первый выгон... Короче, притоптали его, едва жив остался, встает - пыльный, побитый, стряхивает с обшлага невидимую пылинку, вздыхает горестно: "Меня... Конопляного муравья, мордой - в грязь... И - кто? Бычье..."
   Михалыч смотрит мне прямо в глаза. Долго, не отрываясь. Взгляда я не отвожу. Он делает едва уловимое круговое движение зрачками, давая мне понять, что комната не только просматривается, но и прослушивается насквозь. Ну и в "песочницу" нас с Ленкой угораздило залезть!
   - Ну что, давай говорить? Так сказать, по материалу...
   - Ага. Сейчас мы этот орех запросто расщелкаем. В четыре-то руки...
   - Сначала - по коньячку?
   - А есть?
   - А как же... Без образного мышления, - Тишайший произносит крайнее слово по-генсековски, с ударением на первый слог, - вооще-е никуда... А коньячок - весьма стимулирует. Весьма.
   Присаживаемся к монитору, Михалыч извлекает бутылку "Арарата", два стакана...
   - Красиво живете...
   - Главное - знать, где лежит! Да и чего нам с такой-то дозы? Мы с Валерианом из этой берлоги уже давно не вылезали - по твоей, кстати, милости...
   Забыл уже, как Галька брыкается! - Разливает. - Вздрогнули?
   - Ага. За удачу.
   - За нее. Как орех, говоришь? Михалыч выпивает свою "сотку" махом.
   - Ага! Легко! - Следую его примеру.
   - Ну-ну... Послушай пока свои песнопения в состоянии тяжелого наркотического опьянения... Ты, кстати, - не поэт?
   - Да покамест