лянул в старинный резной буфет, вытащил графин, закрытый фигурной литой пробкой.
   - Налей. Выбираю рюмку.
   - Нет. В стакан.
   Стакан Галина Петровна опростала по-мужицки, единым махом, выдохнула:
   - Только моему благоверному не сказывай. Не любит он этого. Как он, умница?
   - Выше всяких похвал.
   - Дорохов... Нет больше Замка. И - ничего там нет. Сейчас уже головни догорают.
   Неожиданно опустила лицо в ладони и разрыдалась враз, подвывая в голос, причитая что-то по-бабьи... Плечи тряслись, я обхватил их, женщина уткнулась мне в плечо и припустила пуще...
   Выплакалась, подняла лицо:
   - Вам, мужикам, не понять... Налей еще, кавалер хренов...
   Выпила, спросила просто:
   - Что же теперь будет, а?
   Я вспомнил разговор с Герасимовым:
   - Да ничего страшного. Жить будем.
   - Жить?
   - Жить. Долго. Счастливо.
  
  ***
  
   ...Низкорослые кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков.
   Повозки, телеги с пленницами и добычей - все это осталось где-то сзади...
   Впереди шла Орда - тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, алчущие крови, золота, власти... Они текли по равнине - грязные, грозные, раскосые... В желтых тигриных глазах Предводителя таилась спокойная ярость зверя, пришедшего в этот мир отнимать, подчинять, властвовать... Он знал:
   Орда существует и будет существовать всегда, она не прекратит свой кровавый путь, пока воины не достигнут предела жестокости, славы, власти...
   Пока он. Предводитель, будет видеть в их глазах отблеск того губительного, яростного огня, который пылает в нем... Но он знает: предела жестокости, славы и власти - нет, а значит, Орда будет нестись по вечной земле вечно, год за годом, столетие за столетием, и мир будет принадлежать Орде, и мир будет корчиться у ее ног в бесконечной