нату.
   Еще был вместительный добротный погреб, там хранилось в бочках вино.
   Собственно, старик никогда не был ни виноградарем, ни виноделом, занялся так, чтобы было чем время занять; тем более виносовхоз распродавал виноград за бесценок, почти даром: былую "бормотуху" продавцы уже не заказывали, а чтобы переоборудовать завод - ни денег, ни желания ни у кого... Старик прикупил на том же заводике и пресс, давил сок да заливал в бочки. За восемь лет наловчился - даже местные вино оценили. Вино старик продавал задешево, впрочем, как и все в станице, - на жизнь хватало.
   Был он нездешний. В станицу приехал лет пятнадцать назад из Восточной Сибири, прижился. Да и чего не жить - море шумит, солнышко светит. Вот только ночи... Ночами не спалось... И вспоминалось... Умом старик знал: жить нужно для живых, а сердцем так и был с теми, кого любил когда-то.
   Старик допил чаек, ловко свернул толстенную самокрутку из самосада: табак рос за домом высокими кустами, старик высаживал его на отдельных грядках - по сортам... Чиркнул спичкой, затянулся потрескивающей цигаркой... Здоровьем Бог не обидел. Он и курил, и чай тянул крепости предельной, отчего зубы были цвета темной слоновой кости... Ну да зубы-то были! В свои восемьдесят шесть мог старик и порыбачить, и печку сладить, и пройти впроходку верст тридцать... Как сейчас сказали бы - наследственность. Раньше таких в гренадеры брали. Сухой, высокий, широкоплечий, с коротко стриженной абсолютно белой бородкой, с белыми волосами, прибранными ленточкой, словно обручем, был он схож со стародавним князем, ушедшим от буйной ратной жизни в глухую Тмутаракань доживать век в мудром отрешенном забвении мирской славы...
   Вот только глаза - густого, глубокого цвета; они казались бы глазами юноши, если бы не неизбывная печаль, если бы не память об ушедших навсегда, если бы не острая тоска,