оска, таящаяся в черных зрачках... Ночи... Ночами тоска становилась нестерпимой, и старик видел почти явственно огромную пустую комнату особняка - с серебряной венецианской вазой на крытом скатертью круглом столе с витыми ореховыми ножками, с затворенным окном, за которым угадывалось желтое увядание старинного парка, с осенними хризантемами в синей стеклянной бутыли...
   Высокий деревянный стул, трубка, раскрытая коробка с табаком, острый запах мокрой земли и увядающих листьев, затухший холодный камин с отливающими влажным блеском угольками... Именно таким было для него одиночество.
   Старик засыпал под утро, и просыпался очень рано, и радовался наступившим утренним сумеркам, и распаливал костерок, и кипятил воду в закопченном котелке, щедрыми пригоршнями бросал туда чай, насыпал большой алюминиевой ложкой желтый сахар в кружку, выбирал из белого холщового мешочка сухарики, крутил самокрутку... Он знал, что умрет от той изматывающей одинокой тоски, что настигала его ночами. Старик не боялся смерти. Единственное, чего он действительно страшился, так это не встретить там, в мире горнем, дорогих ему людей... Бог словно забыл о нем: молодые, здоровые парни падали под пулями на бесчисленных войнах, раздирающих страну; оставшиеся беспризорными при живых родителях дети гибли от водки и наркотиков; крутые, баснословно богатые "новые" умирали, скошенные очередями разборок... А он - жил. Зачем? Бог знает.
   Фигура щуплого мужичка возникла в проеме калитки, та скрипнула, отворяясь.
   - Здорово, Михеич! Все чифирек хлебаешь? Не бережешь здоровьишко, старик!
   Сердечко не шалит?
   - Здоров будь, Сережа. А чего ему шалить? Отшалило свое.
   - И то верно... От судьбы, как от сумы, не заречешься...
   - А ты чего мокрый такой, мил человек? Вижу, бережком шел, ну да не по воде же...
   - Не Христос я, по воде-то ходить.