оди, до костей.
   Старик сунул в карман лафитник, подхватил бутыль:
   - Пошли.
   К морю спустились скоро, по прорубленной в твердом грунте лесенке, укрепленной дощечками.
   - Да вы что там, чаи гоняли, мать вашу! - Колян глядел так, словно вместо приятеля со стариком увидал двух припонтийских кентавров. - Шевелите граблями-то!
   - Ты чего шумишь? Покойника побудишь!
   - Да живой он!
   - Че-го?
   - Живой!
   - Он же холодный был совсем!
   - Ты в такой водице полежи - такой же станешь! Я тут его двигать стал, чтобы, значит, положить сподручнее, оскользнулся, да прям на грудь ему и упал.
   И чувствую - дышит! Ухо приложил - вроде и сердце техается, только едва-едва.
   - Ну-тка замолкните. Оба, - строго велел старик. Нагнулся, приложил ухо к груди.
   - Ну что? Бьется?
   Вместо ответа, старик уложил человека на спину, несколько раз сильно, ритмично надавил на грудь, развел руки, свел, снова надавил, набрал в легкие воздуха и начал делать искусственное дыхание.
   - Вот дает дед, а, Серый? А ведь он же жмурик был, сдохнуть мне на месте!
   Старик сидел над лежащим человеком, по лицу обильно катился пот.
   - Дышит, Серый, дышит...
   - Дед, так он чего, ожил?
   - Ожил, ребятушки, ожил. Берись - и в дом. Живо!
   - В кабака-а-ах зеленый штоф, синие салфе-е-етки, рай для нищих и шутов, мне ж - как птице в клетке-е-е... - хрипло тянул крепко уже принявший Колян, уставив локти в стол...
   ...Мужика занесли в комнату, уложили на широченный топчан. Старик натер его сначала крепчайшей виноградной водкой, потом каким-то снадобьем из баночки, укрыл жестким шерстяным одеялом:
   - Даст Бог - оклемается...
   - Ишь - мужик здоровущий, а руки - как у барина... И перстень - что огонь... - вздохнул Серый.
   - Этому все "гайка" покою не дает! А по мне бы - вина красного