о время я жил на доллар в день, и 150 в неделю были для меня как
  контракт с Голливудом. Потому за пять следующих недель я прочел в библиотеке
  манхеттенской иешивы штук сорок книг по еврейской религии, изданных в России
  и в Польше еще в двадцатые годы, и написал современным русским языком пять
  брошюр -- о еврейских праздниках, о кошерной пище, о субботе и еще толстый
  сборник избранных еврейских сказок из "Агады". После этого Зальц сказал, что
  я обеспечил их работой на год вперед, выдал мне последний чек, и я снова
  оказался на улице. Но моя маленькая брошюра "Шабат в еврейской жизни"
  довольно лихо разошлась тогда в СССР по каналам еврейского самиздата, и
  Зальц запомнил меня. Когда в прошлом году я случайно встретил его в
  аэропорту Логан, он сказал: "О, мистер Плоткин! Я слышал, вы стали автором
  бестселлеров! Где вы живете? В Беверли- Хиллс?". Я сказал, что как раз ищу
  какое-нибудь жилье в Бостоне. "Только не в Бостоне!-- воскликнул Зальц.--
  Летом вы задохнетесь в Бостоне от жары! Настоящий писатель должен жить в
  Марблхеде! Поезжайте и посмотрите сами -- там море, там пять яхт-клубов. И у
  меня там синагога!".
   Он оказался прав: настоящий писатель действительно должен жить в
  Марблхеде, иметь свой дом на берегу моря, пару "Ягуаров" в гараже и яхту на
  Great-Neck. А поскольку у меня нет ни дома, ни "Ягуара", то какой же я на
  х... настоящий писатель?
   Я отошел от окна синагоги и собрался двинуться прочь, как вдруг новая
  идея