вает в самом неподходящем месте я могу вдруг ляпнуть, что
  думаю.
   Павлаш посмотрел на меня в недоумении, словно не поверил своим ушам.
  Даже его кулак повис в воздухе над столом.
   Межевой и Лаишин с двух сторон больно пнули меня ногами йод столом, да
  я сам уже понял, что эта короткая -- всего из четырех слов -- фраза может
  стоить мне всей кинокарьеры. Но я уже не мог остановиться. Я вложил в этот
  фильм год жизни, я мордовал всю киногруппу в сибирских и уральских снегах на
  пятидесятиградусных морозах, я три месяца чуть ли не силой выбивал из
  актеров, художника и оператора их привычку "сделать красиво" и, наконец,
  увлек две сотни людей простой идеей "сделать все, как есть". Актеры,
  операторы, ассистенты, директор фильма и даже осветители поверили мне, и
  там, в Сибири, на съемках мы все вместе вдруг распробовали этот наркотик --
  наркотик создания на экране правды. Не правдоподобия, а именно правды всей
  нашей нелепой жизни, состоящей из громких лозунгов, повсеместного вранья,
  водки и вырождения. Да, Павлаш был прав: в нашем фильме ничего нельзя было
  переделать или перемонтировать -- никакие акценты! Потому что каждый кадр
  был самой жизнью, без единой виньетки соцреализма. Но знал бы ты, бульдожья
  морда, сколько труда вложила наша киногруппа в этот каждый кадр! Не актеры,
  а настоящие геологи, бурильщики, шоферы, бичи и проститутки играли себя в
  массовых сценах за три рубля в день и еще говорили мне спасибо после каждой
  съемки