олеоном, Колумбом и прочими пассионариями у меня
  было только одно родство -- честолюбие. Честолюбие, которое в Нью-Йорке
  оказалось сильнее страхов, трусости и простого голоса разума. Именно эта
  сила подняла меня в Нью-Йорке и понесла через океан в СССР: Однако на
  подлете к Москве, где-то над Брянском или над Можайском моя духовная связь с
  Македонским, Наполеоном и другими великими пассионариями вдруг оборвалась. И
  я тут же понял самочувствие отдельного муравья или лемминга, который со всей
  стаей движется в гибельном направлении. Держу пари: в предчувствии
  смертельной опасности эти муравьи, саранчонки и лемминги начинают хохмить
  без остановки. И чем ближе к гибельной аравийской пустыне, тем громче хохмит
  саранча. И лемминги с хохотом входят в гибельные воды. Точно как я при
  посадке в. шереметьевском аэропорту, когда колеса нашего "Боинга" чиркнули
  по посадочной полосой за иллюминаторами в вечернем сумраке помчались еловые
  леса Подмосковья.
   O'key! Enough! Now I see my lovely Motherland and that is enough for
  me! Let's go back! (Все! Хватит! Я уже увидел мою любимую родину, и с меня
  достаточно! Полетели обратно]! -- вопил я, притворяясь, что шучу. -- Barry!
  Tell the captain I'm not leaving the plane! I'll go back with the crew
  [Барри, скажи капитану самолета, что я не выхожу на этой остановке! Я полечу
  назад с пилотами?
   Но когда самолет остановился и я увидел под его крылом двух солдат с
  автоматами на груди, мне стало