е, уничтожили мой лучший
  фильм... И здесь, в ОВИРе, когда я подал документы на эмиграцию, меня
  назвали предателем родины...
   И все же нет для меня места родней, думал я, глядя на проплывающие за
  окном темные улицы ночной Москвы. Вот, я даже снова стал патетичным -- что
  за свойство у этого воздуха и этой земли?
   Congratulations! You are home! -- сказал полковник Лозински. --
  Чувствуешь что-нибудь?
   Я пытался заставить себя уснуть. Я внушал себе, что я должен выспаться,
  ведь завтра трудный день -- брифинг у американского посла, интервью с
  генералом КГБ, встречи с друзьями и еще нужно найти какой-то интересный
  материал для японского журнала, который заплатил замою поездку.
   Но на соседней кровати храпел гигант Макгроу, а за окном была Москва. И
  я не мог уснуть. Да и можно ли приехать на родину, где не был ровно десять
  лет, и тут же уснуть? К тому же я только что больше часа просидел у телефона
  и, несмотря на полночь, обзвонил почти всех моих московских друзей. Правда,
  оказалось, что половина из них в командировках на Западе или на дачах по
  случаю уикенда. Ведь с приходом Горбачева именно мое поколение пришло в СССР
  к власти, даже сам Горбачев старше меня всего на 8 лет. И теперь как раз те,
  с кем я жил в студенческом общежитии и в поисках работы обивал пороги
  киностудий, -- именно они стали министрами, руководителями киностудий,
  главными редакторами газет и депутатами советского парламента. Они
  обзавелись