а, в такт ударника дергался черный гигант, а банда
  мальчишек мыла окна его "Бьюика" мыльной пеной.
   Конечно я пробовал стать американцем! Пробовал!..-- полуголый, в одних
  шортах, я выплеснул остатки дешевой водки из бутылки "Popov" в два стакана,
  внимательно посмотрел, поровну ли налил, и понес один стакан Максиму, у
  которого я теперь жил. Максим -- бородатый сорокалетний русак со спокойными
  карими глазами на широком, как у татарина, лице -- голяком сидел в темной
  глубине комнаты на брошенном у стены матраце. Когда-то, в нашей прошлой
  жизни, он был заметным московским художником, а теперь живет на вэлфер и все
  свое время делит между пением в русском церковном хоре и этим мольбертом.
  Сейчас на полу перед ним стояла большая кастрюля. Полуобняв ее волосатыми
  ногами, он ложкой доставал из кастрюли перловый суп и ел его с хлебом,
  аккуратно оберегая курчавую черную бороду от хлебных крошек.
   Да, я пробовал стать американцем -- писал про то, что можно продать,--
  продолжал я с пафосом хмельной откровенности. -- И это не стыдно в этой
  стране, это морально! Но внутренне я не смог измениться. Даже субботние дни
  -- простую еврейскую субботу, когда в каждом доме должен быть семейный
  праздник,--я не мог сделать семейной традицией. И знаешь почему? Я вырос в
  стране, где религию подменили "моральным кодексом строителя коммунизма".
  Посмотри на свою "Россию" -- это же наш портрет! Это ты, я, даже моя жена!
  Мы такие сюда приехали -- калеки!