рщина. Как шрам. Как окоп. А еще
  утром в Москве, когда я брился перед эмиграцией, у меня были гладкие щеки.
   Цена эмиграции -- шрам эмиграции, подумал я и даже записал эту фразу в
  дневник. Мол, в этот день шрам эмиграции лег поперек моей щеки и поперек
  биографии. И провела этот шрам шереметьевская таможня...
   Эй, вы! Как вас там? Фельдман? Идите к четвертой стойке, вас там будут
  досматривать!
   Сутулая старушка Фельдман, вытягивая, как черепаха, тонкую шею из узких
  плеч, волоком потащила к таможенной стойке два тяжелых фибровых чемодана. Но
  когда дотащилась, веселый таможенник в сером кителе крикнул через зал своему
  коллеге:
   Алеша, я занят, возьми ее себе! Идите к первой стойке, Фельдман! Живей,
  живей!
   Старуха Фельдман снова впряглась в свои два чемодана, но у нее уже не
  было сил сдвинуть их с места. А из-за каната, перегородившего вход в
  таможенный зал, из толпы провожающих какая-то растрепанная женщина кричала:
   Мама, брось эти чемоданы! Брось! Пустите, я помогу ей!
   Провожающим в зал нельзя,-- стояла на ее пути грудастая дежурная в
  таможенной форме: кителе, юбке и хромовых офицерских сапожках.
   Наконец, старуха сдвинула с места один чемодан и, напрягаясь, толчками
  покатила его к первой стойке. Там работал таможенник, которого почему-то
  боялись все эмигранты, хотя называли его только по имени -- Алеша. Он был
  русоголов, голубоглаз, с юношеским пушком на розовых щеках -- просто царевич
  из русских сказок. Сейчас перед