яете серебро, или мы снимаем
  вас с рейса за провоз контрабанды! А вы, Фельдман, я же вам русским языком
  сказал: идите к первой стойке! И отрежьте норку от пальто, норку мы не
  пропускаем!
   Я... Уже... не могу...-- без голоса лепечет старуха Фельдман и мертво
  оседает на свой свалившийся набок чемодан.
   Тут, прорвав заграждение, к ней подбегает растрепанная дочка,
  подхватывает под мышки.
   Мама!..
   Патруль!-- зовет грудастая дежурная, мимо которой прорвалась дочка
  старухи.-- Выведите ее!
   Но я только помочь! Она же не может таскать эти чемоданы!-- пробует
  объяснить женщина двум солдатам с автоматами.
   Не может -- пусть не летит. Освободите таможенный зал!
   А рядом, за веревкой, отгораживающей эту часть таможенного зала от
  всего остального мира, движется на регистрацию билетов поток иностранных
  туристов. Немцы, французы, американцы, арабы, турки, шведы, канадцы --
  лучась инеем меховых шуб, цокая каблучками итальянской обуви, увешанные
  японской фототехникой и русскими сувенирами, сотни иностранцев катят на
  тележках свой багаж мимо любезных за теми стойками таможенников, кассиров,
  пограничников: "Пардон... Сильву пле... Пер фаворе... Мерси боку..."
   Два мира разгорожены только веревкой, но чистые, вымытые иностранцы с
  непроницаемыми лицами отводят глаза, когда натыкаются взглядом на этот
  второй мир, где дотошные таможенники потрошат чемоданы у потных и дурно
  пахнущих людей. Иностранцы