потный под свитером и курткой и небритый после бессонной ночи,
  жевал вчерашний бутерброд и ногами продвигал к таможне свой чемодан, рюкзак
  и пишущую машинку. И вертел головой из стороны в сторону, панически боясь,
  что ведь забуду массу примет этого всеобщего остервенения последних,
  прощальных дней. А записать нельзя: таможенники проверяют даже телефонные
  книжки и уничтожают все рукописи, записи, письма. И я мысленно диктовал себе
  в память все, что видел. Фильм, новый фильм, который я тут же назвал
  "Еврейская дорога", родился во мне в этой очереди, и теперь я мечил его в
  душе, как новорожденного ребенка, и ликовал от своего замысла. Если записать
  все, что творится вокруг и случится потом с тремя дюжинами эмигрантских
  семей по дороге Москва -- Вена -- Рим -- США и Москва -- Вена -- Израиль,
  если записать все до мелочей -- и разбитые надвое семьи, и мимолетные
  дорожные романы, и мародерство этих таможенников, и встречу с новым миром,
  -- это же кинороман, как еврейские "Унесенные ветром", "Доктор Живаго",
  "Блуждающие звезды"!..
   И вдруг все, что я сделал в кино до этого -- даже мой последний фильм,
  арестованный КГБ и запрещенный цензурой,-- все показалось мне мелким и
  малозначительным. Здесь, в погаси орущей очереди эмигрантов, я вдруг
  почувствовал, что "Еврейская дорога" -- вот моя миссия! Само Провидение
  бросило меня сюда с пишущей машинкой, чтобы я поплыл с потоком эмигрантов,
  стал хроникером этого потока,