рюкзак и,
  оставив свои вещи на полу среди зала, пошел к четвертой стойке. Там,
  напротив высокой стройной брюнетки с тонким лицом и огромными черными
  глазами-гаубицами, стояли сам начальник таможни майор Золотарев -- худощавый
  альбинос с заячьим профилем -- и еще два таможенных инспектора с погонами
  лейтенантов. Перед ними на широком таможенном столе, рядом с выпотрошенным
  чемоданом были разложены какие-то рекламные плакаты, театральные афиши и
  программки. И с каждой афиши смотрели огромные глаза этой молодой брюнетки,
  и тут меня что-то толкнуло: Господи! Да это же эта.. Как ее? Актриса из
  Минска. Я видел ее в "Любовь одна" и в "Царской милости"!
   Та- ак.. Значит, вы и есть Лиза Строева, -- говорил актрисе начальник
  таможни, держа в руках зеленый листок ее выездной визы с чернильными
  печатями ОВИРа и австрийского посольства. -- Ну- ну... Значит, у нас играла
  русских цариц, а сама, значит, Лиза Соломоновна. А? Как же так? -- и он
  требовательно посмотрел на побледневшую актрису, словно уличил ее в провозе
  контрабанды.
   Последние триста лет русскими царями были немцы,-- вдруг вырвалось у
  меня.
   У майора зарозовели белые и по-заячьи пухлые скупки, и он посмотрел на
  меня прозрачно-синими глазами и бросил сквозь острые зубки.
   Пшел вон!
   И столько властного презрения было в этом даже не "пошел!", а именно
  "пшел!", что меня словно дерьмом облили. Впрочем, я и сам уже испугался
  своей выходки и сказал:
   Я,