ольшом и пустом
  среднем салоне. Единственным советским пассажиром, который летел с нами, был
  наш квадратнолицый страж. Он сидел один нашести задних сиденьях, между ними
  и нами было семь или восемь рядов пустых кресел, и через эту нейтральную
  полосу он, словно лагерный часовой, молча наблюдал, как из третьего салона к
  нам прибежали два австрийца -- они оказались врачами и примчались спасать
  умирающего от лейкемии. Таможня так и не разрешила отцу этого парня взять
  для него лекарства, и этот обреченный гигант лежал теперь на двух сиденьях с
  откинутыми спинками, дышал кислородной маской, а его отец и мать каждые пять
  минут трогали его желтые, как бивни, босые ноги, торчащие из штанов, --
  проверяли, не холодеют ли.
   Австрийцы-врачи, открыв свои докторские чемоданчики, бессильно лепетали
  что-то по-немецки, отец больного отвечал им на идиш, а позади них, в
  следующем ряду, сидела молодая толстая жена сварщика и кормила грудью
  младенца. Почему-то этот крикливый ребенок, часами изводивший нас своим ором
  на вокзале, мгновенно умолк, едва мы вошли в самолет. Возможно, он родился
  антисоветчиком и там, в СССР, от всего советского у него были колики в
  животе. Или, может быть, с молоком матери ему передавалась и ее нервозность
  -- то-то в Шереметьево он с отвращением выталкивал изо рта ее большую синюю
  грудь. Но едва мы зашли в самолет, как малыш вдруг смачно засосал эту же
  грудь своими пухлыми губами и через минуту уснул, зарозовевшись щечками...