тать, вспоминая шереметьевских таможенников и
  изображая их в лицах, как в театре. Даже отец умирающего сварщика показал,
  как я побледнел, когда Алеша сломал первую клавишу у моей пишмашинки. "Я
  решил -- все, золотые клавиши, сейчас из-за вас рейс задержат! -- сказал он.
  --А оказалось! Да я вам их в Вене на спичках запаяю!..". А мужчина-задира
  вдруг сам стал хохмить по поводу своих пропавших вилок: "Вообще-то это
  тещины вилки, они мне никогда не приносили счастья! Так что даже хорошо, что
  тещино счастье с ними осталось!".
   Сейчас, вспоминая эти шутки, я не вижу в них ничего смешного. Но я
  хорошо помню, что там, в самолете, мы смеялись так, словно накурились
  марихуаны. А может, мы и вправду были пьяны, как зэки, удачно бежавшие из
  концлагеря? Мы хохотали, хлопали друг друга по плечам, делились бутербродами
  и настойчиво угощали австрийцев шоколадом "Аленушка" и конфетами "Мишка
  косолапый", которые кому-то все-таки удалось пронести в самолет. При этом мы
  с нелепой гордостью говорили австрийцам: "Русские конфеты! Russian
  чоколадо!" -- по советской привычке считая, что русский шоколад самый
  сладкий в мире.
   Австрийцы принужденно откусывали размягченную, в рваной обертке
  "Аленушку", с интересом посматривали на нашу актрису, замкнуто сидящую у
  окна, и уже через полчаса полета заставили командира самолета радировать в
  Вену, чтобы прямо в аэропорту, у трапа, нас встречала ambulance с аппаратом
  переливания крови.