ы шли... Мы шли в самолет...
   Нет, не так! Понятие "мы" к нам не подходило, мы еще не были тем единым
  и гордым "We are" с которого начинается американская конституция. Мы даже не
  были группой, потому что понятие группы предполагает какое-то единство, а мы
  были просто толпой в тридцать человек и не знали друг друга даже по имени.
  Все, что нас связывало, -- бирки с надписью "International Press
  Association", которые навесил нам нд пиджаки Барри Вудстон, когда мы в
  очереди других пассажиров подходили к стойке регистрации билетов на Москву.
  Барри -- высокий толстяк 32-х лет с живыми темными глазами и пеной светлых
  кудряшек до плеч -- стоял (конечно, в пиджаке, белой сорочке и галстуке)
  возле стойки австрийской авиакомпании со списком в руках) заглядывал в
  билеты, которые мы клали на стойку, и тут же восклицал с чрезмерным
  энтузиазмом:
   О, мистер Плоткин! Рад вас видеть! Как поживаете? Вот ваша нагрудная
  бирка. Увидимся в самолете!
   Но такое же единство было и у наших чемоданов -- на них тоже висели
  одинаковые бирки с номером нашего рейса. Так можно ли написать "мы,
  чемоданы"?
   Однако другого местоимения у меня нет, а потому продолжим.
   Итак, мы, единые только общностью своих бирок, медленной цепочкой шли
  на посадку в самолет. Честно говоря я был настолько удивлен своей
  безрассудности, что воспринимал эту посадку как полуреальность. Ну
  подумайте: поедет ли беглый каторжник на экскурсию