нам на кран большие металлические блины --
  кассеты с кинопленкой.
   Ну? -- сказал я нетерпеливо, когда его голова достигла дверцы кабины.
   В Питере КГБ арестовало материал.
   Что? Что?
   Час назад на студию приехали гэбэшники, зашли в монтажную и изъяли весь
  материал нашего фильма -- даже шумовую фонограмму) -- сказал Костя,
  запыхавшись.
   А негатив?
   Все подчистую. На нас настучал партком студии. У меня перехватило
  дыхание.
   Они отвезли материал в Смольный, Романову, -- продолжал Костя и
  зачем-то глянул на свои ручные часы "Сейко". -- Он сейчас его смотрит.
   Кто смотрит?
   Романов, дубина! Романов сейчас лично смотрит материал нашей картины!
   Откуда ты знаешь? -- не поверил я. Романов, первый секретарь
  Ленинградского обкома партии, был знаменит своей ортодоксальной партийной
  консервативностью. Я бы сказал, что он был Лигачевым эпохи Брежнева.
   Знаю, -- сказал Костя. -- У меня свои источники информации.
   Но что он может понять? -- сказал я. -- Ведь фильм еще не смонтирован,
  без звука!
   То, что им нужно -- они понимают. Мы с тобой через сорок минут вылетаем
  в Питер.
   Питером, то есть Петербургом, Костя всегда называл Ленинград -- как
  многие казненные ленинградцы.
   Я никуда не полечу, я должен доснять эпизод. А потом пусть они меня
  хоть сажают!
   Ты не успеешь доснять эпизод.
   Почему?
   У нас есть пленка и допуск на завод.
   Семь минут назад свердловское