ивность не
  люблю, если только съесть.
   - В каком смысле? - насторожился Витька. - Коты несъедобные... хотя... -
  Он вдруг задумался, невидящим взором уставившись в одну точку. - В нем
  килограммов семь будет, это точно, шкура там, хвост... Все равно прилично
  остается.
   - Витька, - испугалась я, - ты кота жрать не смей. Груня тебе ни в жизнь
  не простит.
   - Она мне и так не простит, - закручинился он. - Развела зоопарк и целый
  день с этой животиной, я ей говорю: "Тебе, дура, ребенка надо", - а она мне:
  "Сам дурак". Ну что с такой сделаешь? Потом собак привела, с этими же гулять
  надо. Она идет, вся в собаках, а народ смеется. Мне ж неловко, собаки - это
  не коты, их в доме не спрячешь, а мне от пацанов стыдно. Ну я их всех и...
  того.
   - Утопил? - прошептала я.
   - Да нет. Вывез за город, километров за сорок, чтоб вернуться не могли, и
  выпустил. Пусть вольным воздухом подышат. И что ты думаешь, никто не
  вернулся, только эта сволочь, Пафнутий. Неделю шел. Я глазам своим не
  поверил, когда его увидел. Облезлый, тощий, и первым делом мне в ботинок...
   - Да, - посочувствовала я.
   Витька продолжал кручиниться, а я смотрела на него и неожиданно поняла,
  что он мне нравится. Конечно, он недоумок, это Груня верно подметила, но ее
  любит, ясное дело, и даже страдает. Парень он и в самом деле неплохой,
  обманывать его мне сразу расхотелось, а уж в любовь играть тем более. Ему
  это так же надо, как и мне. Нечестно