с бледно-зеленого до багрового и начал торопливо натягивать
  штаны, а я, сообразив, что он может решить, что интерес мой вызван не
  гирляндой цветов, а его дтоинствами, хотела втолковать дурню, что суетится
  он напрасно, мне его добро без надобности, ну и сказала:
   - Интересно...
   - Чего тебе интересно? - стал он вредничать.
   - Наколка, естественно. Это ты сам додумался или подсказал кто?
   - Сам.
   - Молодец. Ну и на фига тебе это украшение, если ты его прячешь? - Тут я
  опять смешалась и добавила:
   - Наколку эту...
   - Чтоб дуры, вроде тебя, понять могли, что у меня где.
   - А-а... - протянула я уважительно. - Слушай, а ты на башке не пробовал
  написать: "Мозги"?
   - Очень умная, да? - скорчил презрительную мину Витька. Но тут в разговор
  вступила Груня, которая по мере того, как операция подходила к концу, все
  больше суровела и на муженька начала смотреть без сострадания.
   - Человек ему жизнь спас, а он ему гадости. Натуральная скотина, еще на
  котов баллоны катит, да в них благодарности в сто раз больше. Вот хоть
  возьми Пафнутия...
   Тут мы дружно поискали глазами котяру и обнаружили его на папиной груди,
  где он мирно спал. Выглядело это трогательно, но кот был жирным и затруднял
  дыхание, это может мешать папулиному выходу в астрал, оттого я подошла и,
  склонившись к родителю, поинтересовалась:
   - Пап, ты как?
   - Отлично, - отозвался он через полминуты.
   - Кот не мешает?
   На второй вопрос папа