вожил их, и они даже
  не пытались скрыть этого. Пристально вглядываясь друг в друга, парни немного
  помолчали, после чего приступили к дискуссии. То, что это именно дискуссия,
  я догадалась по интонации, резким жестам и выражению лиц. Речи же,
  произносимые в папиной прихожей, были мне совершенно недоступны. Я вновь
  узнавала каждое десятое слово, но толка от этого было мало, раз остальные
  девять звучали для меня просто тарабарщиной. Однако любопытство распирало
  меня, и я обратилась к Груне, которая спокойно стояла рядом с корзинкой под
  мышкой, слушала и, судя по осмысленному выражению лица, следила за
  разговором.
   - Ты понимаешь, о чем они говорят?
   - В общих чертах.
   - А не могла бы перевести? - попросила я.
   - Пожалуйста, - кивнула Груня. - Значит, так. Этот джинсовый спрашивает у
  моего, чьи они, мой... тут не переведешь, послал короче... так... джинсовый
  выпендриваться начал... теперь мой выпендривается, ничего интересного.
  Ага... вот этот, со шрамом, говорит, что они не сами по себе и чтоб, значит,
  мой не лез. А наши придурки отвечают, что, мол, тоже не сами по себе и это
  парни не туда полезли, что-то о территории и все такое... Сейчас мой опять
  выпендривается, страху нагоняет. Видать, правда территория наша, тот, со
  шрамом, на попятный пошел, вроде на джинсового валит, мол, тот недавно
  вернулся, дел не знает... ошибся, одним словом. Витька еще больше
  выпендривается, теперь,