то хорошо, да ничего хорошего, - пробормотала бабка. Вела она
  себя немного странно, то есть непривычно. Чувствовалась в ней, как и в
  Юрике, какая-то маета. С чего мается Юрик, было более-менее ясно, а вот с
  какой радости нашу бабку ломает? Может, она вчера тоже... того? От этой
  мысли мне сделалось значительно легче, я уже не чувствовала себя бесполезным
  членом общества, который пал столь низко, что умудрился напиться до
  бесчувствия. Но все мои сомнения в отношении бабкиной трезвости развеялись
  как дым, потому что она сказала:
   - С ума сойдешь с вами, без вина сопьешься.
   - Это в каком смысле? - подала я голос. Юрик вдруг возник с другой
  стороны постели и деловито сообщил:
   - Мужик-то - тю-тю, а мы даже не знаем, наш ли, нет ли, и куда он делся.
  А ну как он того? Или вовсе...
   Тут надо пояснить, что Юрик обычно изъяснялся многословно, но при этом не
  всегда понятно. Мне и в нормальные-то дни нелегко было общаться с ним, а с
  перепоя и вовсе не по силам. По этой причине я махнула рукой и произнесла по
  слогам:
   - Не мельтеши.
   - Ни-ни, - замотал головой Юрик и тоже пристроился на моей постели, но
  бабка гневно сверкнула глазами, и он сполз на пол.
   - Васька, - кашлянув, начала бабка, глядя на меня с томлением. - Я ведь
  ночью-то не поняла... Этот дурень заорал блажью: "степь да степь..." - и
  ладно бы пел, а то в первом куплете все слова переврал. И чего тогда горло
  драть, если слов не знаешь?