и вели неспешную беседу. Пить чай Земфира
  предпочитала в гостиной, сидя в мягком кресле перед антикварным столиком на
  гнутых ножках.
   - Вчера к папе какой-то хмырь приходил, - сообщила она, - но не застал. И
  со мной долго беседовал.
   - Чего хотел?
   - Филонова, - вздохнула Земфира. - Предлагал большие деньги.
   Я перевела взгляд на картину, которая висела напротив. Разобрать, что там
  изображено на ней, было затруднительно. Правда, в этом смысле она мало чем
  отличалась от папиных картин, висящих по соседству, но чтоб отличие все же
  было, папа для бестолковых написал фломастером на раме: "Филонов", и картина
  стала выделяться.
   - Я беспокоюсь, - робко продолжила Земфира. - Не хочу критиковать папу,
  но боюсь, как бы нас не ограбили.
   Если честно, я тоже беспокоилась, папуля налево-направо распространялся о
  том, что у него в гостиной висит шедевр стоимостью в несколько тысяч
  долларов. Вполне мог найтись олух, который в это поверит. Если учесть, что
  жизнь уголовников папуля изучал не зря и в их среде у него осталось много
  знакомых, людей корыстных и весьма далеких от искусства, беспокойство мое
  только увеличивалось.
   - Почему бы папуле не прекратить свои рассказы о Филонове? - вздохнула я.
   - Ты же знаешь папу, - пожала плечами Земфира. - Я намекнула ему, что он
  мог бы подарить Филонова музею. Папа очень рассердился, ведь это твое
  приданое.
   Мы уставились на живописный шедевр и дружно вздохнули.