дому, хлопая дверями, вышел на крыльцо, затем пробежался под
  окнами.
   - Чего ему неймется? - удивилась Мышильда.
   - Тяжко человеку, - вздохнула я и стала одеваться. Нашему гостеприимному
  хозяину надлежало помочь, негоже человеку мучиться.
   Я вышла и столкнулась с Евгением Борисовичем. В неизменных трико и майке
  он возвращался с улицы, оставляя на полу мокрые следы.
   - Елизавета, - сказал он со вздохом, - ты Степаныча не видела?
   - В пять часов заглядывал, страшный сон ему приснился...
   - Да? А я диву даюсь, куда он пропал?
   - Степаныч на погоду реагирует, - хмыкнула Мышильда, появившись с
  террасы. - Сидит на реке и исполняет "Ревела буря, гром гремел".
   - Елизавета, - не обращая внимания на слова Мышильды, печалился Евгений,
  - я в шесть часов встал, как всегда, а его не было. На дворе дождь. Если бы
  он подался на речку, чтоб, значит, спеть, как Марья Семеновна предполагает,
  так уж пора бы и вернуться. Холода он не любит, а тут дождь... и для горла
  это вредно.
   - Может, за бутылкой махнул? - задумалась я.
   - Так ведь не с чем, - развел Евгений руками.
   - Мог пойти к Иннокентию Павловичу, у них общее горе, - высказала
  предположение Мышильда.
   - Так уж я был там, решился обеспокоить. Иннокентий сказал, с вечера не
  виделись.
   Мы переглянулись, сестрица махнула рукой и добавила:
   - Придет... - и тоже была не права. Михаил Степанович не пришел. Мы
  завтракали в напряженной