ть пустырь, ничейный то исть. Бросовая земля.
  Может, кто выхлопочет под строительство. Место у нас красивое, река рядом,
  да и до центра рукой подать. Пятнадцать минут ходу, и вот тебе троллейбус...
  Хотя богатей к нам не поедут: услуг нет, канализацию и водопровод проводить
  надо, а богатеи-то копеечку считают. Так что мне, видать, придется до смерти
  с пустырем этим жить в соседстве.
   - А давно ли дом сгорел?
   - Прошлым летом. В мамашин сороковой день аккурат год будет. Я эту ночь
  помню, точно вчера была. В стене с улицы до сих пор след от пули видно.
  Можете посмотреть.
   - От пули? - слегка обалдели мы.
   - От пули, - невероятно обрадовался хозяин. Я разлила по пятой.
   - Рассказывай, Евгений Борисович. Кто в доме жил, и отчего стреляли.
   Мы выпили, закусили огурчиком и уставились на него. Он довольно
  ухмыльнулся, покрутил головой и сказал:
   - История такая... Чистый детектив. Дом-то горел дважды, до того как
  вовсе не сгинул то исть. Напасть какая-то, точно наговорено. Мамаша,
  покойница, все ворчала: мол, спасу нет от ихнего соседства, не ровен час и
  мы сгорим. Первый раз при Пелагее горели, при старой хозяйке. Заполыхал
  флигель, всей улицей тушили, пожарные-то опоздали малость. Тогда-то флигель
  сломали и терраску пристроили. А как Пелагея померла, дом на троих разделили
  - большой, крепкий, его б в хорошие руки, еще б сто лет простоял. Разделили
  на троих, между детьми. Дочери