ленях ладошки и с отчаянной немой
  мольбой во взоре. Оба сильно маялись с перепоя. Я вошла, поставила чайник на
  плиту и, откашлявшись, исполнила что-то лирическое, вошедшая Мышильда
  подхватила куплет, вслед за ней пристроился Евгений, Михаил Степанович не
  выдержал и зычно повел нас в заоблачные выси. Песня кончилась, пала тишина.
  Михаил Степанович, собравшись с силами, начал речь:
   - Елизавета...
   - Молчите лучше, - съязвила я. - Как вы могли? Человек вашего таланта,
  воспитания... интеллигент... и появляетесь здесь в таком виде, пугая детей и
  собак.
   Михаил Степанович слегка поник головой, а Мышильда ядовито заметила:
   - В сильном подпитии прибыли.
   - А кто не пьет? - выбросив вперед ладонь, возмутился предпоследний. -
  Фолкнер пил, Хемингуэй пил...
   Мышь устыдилась.
   - Ну, если вы в компании...
   - Ты ж говорил, что один приехал? - удивился Евгений и, с мольбой
  переведя взгляд на меня, прошептал:
   - Елизавета...
   Я выдала деньги, хозяин отправился за водкой, а Михаил Степанович
  попробовал улыбнуться.
   - Деньги есть? - посуровела я.
   - Лизок, на последние прибыл. Тосковал душой...
   - Бомжевать, значит? - грозно поинтересовалась я. Михаил нахохлился и
  приуныл. - Кормить не буду, и не мечтай. И за постой плати сам, на меня не
  рассчитывай. Все понял?
   - Как же я, Елизавета?
   - Так же. Раньше надо было думать, а теперь хоть пешком домой
  возвращайся.