ахмурилась. Про
  неприхотливость Михаила Степановича я могла бы рассказывать долго, но в это
  время в голове мелькнула мысль, как нам можно использовать предпоследнего,
  от которого все равно не отделаешься, и одновременно досадить конкуренту.
  Бросив лопату, я зашагала к дому, Евгений торопливо шел за мной, а за ним
  следом поспешала трусцой Мышильда.
   Напротив дома стояли "Жигули" Иннокентия Павловича, а сам он сидел на
  крылечке и беседовал с хозяйкой, той самой востроносой бабкой по имени
  Клавдия, что вчера сигнализировала нам о прибытии Михаила Степановича.
  Михаил Степанович, кстати, сидел на лужайке перед нашим домом и испепелял
  взглядом "Жигули" последнего и его самого в придачу. Последний в ответ
  лучисто улыбался.
   - Михаил, - сказала я, он подпрыгнул от неожиданности и торопливо
  вскочил. - За вчерашнюю выходку тебе нет прощения. Но моя сердечная доброта
  и ходатайство Евгения Борисовича побудили меня дать тебе шанс загладить
  вину.
   - Елизавета, - шагнул Михаил Степанович, простирая ко мне руки.
   - Стоять, - осадила я его, - условия такие: живешь на пустыре, сторожишь
  фундамент. Поставишь там себе шалаш. Сам. Доски и толь найдутся. Не
  поставишь, будешь жить под открытым небом. Кормлю раз в день обедом. И
  отвезу домой по окончании экспедиции. В противном случае вычеркиваю тебя из
  жизни раз и навсегда.
   - Елизавета, а как же... - начал было предпоследний,