анович, я с удивлением
  взглянула на предпоследнего и спросила:
   - А ты куда?
   - Обедать, - растерялся он.
   - А шалаш уже построил? Я не намерена швырять деньги на ветер. Будет
  шалаш, будет и кормежка.
   Евгений слабо развел руками, "мол, ничего не сделаешь, брат", и мы пошли
  обедать, а Михаил Степанович отправился воздвигать себе жилище.
   После обеда мы продолжили работу, за это время Михаил Степанович возвел
  хлипкое сооружение из горелых досок и хвастливо указал на него. Я нечаянно
  задела жилище локтем, и оно рухнуло. Горестно возопив, предпоследний стал
  возводить его вновь, а Евгений Борисович помогал ему. В общем, все были
  заняты, это позволило всем трудиться самозабвенно и с полной отдачей, что не
  мешало нам чутко прислушиваться к шуму, доносившемуся с улицы: мы с
  нетерпением ждали Иннокентия Павловича с вестями о конкуренте.
   Он потратил на изыскания значительно больше двух с половиной часов и
  прибыл уже ближе к вечеру, но пенять ему на такие мелочи мы не стали, тем
  более что лицо последнего сияло довольством и гордостью за проделанный им
  доблестный труд.
   Иннокентий вошел на кухню, где мы ужинали. Михаил Степанович, лишенный
  обеда, теперь был тоже приглашен и восседал под иконой Спаса, выпятив грудь,
  точно ее украшал полный набор Георгиевских крестов, и с легким презрением
  взирал на Иннокентия. Шалаш был сооружен, и Михаил Степанович, безусловно,
  гордился не зря.