нет места
  криминалу, случайным связям и бранным словам.
   - Точно, - порадовался Палыч, - На свободу с чистой совестью.
   Мы с ним дружно захохотали, а Нинка разозлилась.
   - Одно слово - придурки. Письма-то твой писал? - понизив голос, опять
  спросила она.
   - Какая тебе разница?
   - Сестра я тебе, и у меня, между прочим, душа болит. А от людей-то
  стыд... А этот за пять лет хоть бы раз зашел, узнал, как, мол, живете. У
  Сережи на свадьбу приличного костюма не было, у чужих людей деньги занимала,
  у хахаля твоего совести вовсе нет, знал, что бедствуем. Уж если тебя в
  тюрьму упек за свои-то грехи, так хоть семье бы помог материально.
   - Ты языком-то дотреплешься, - ядовито сказала я, - Он тебе поможет,
  оторвет башку и тебе, и Сережке твоему, и не станет у вас никаких
  материальных проблем.
   Палыч тихо фыркнул, пряча глаза, а Нинка пошла пятнами.
   - Я правду говорю, - минут через пять придя в себя, подала она голос.
   - А за правду всегда страдают, - добавил Палыч, а я, чтобы разрядить
  обстановку, налила еще водки. Нинка пьянеет быстро, изрядно захмелев, она
  принялась причитать, но тут, на счастье, взгляд ее упал на часы, и сестрица
  заторопилась домой. Я вызвала ей такси, и мы с Палычем проводили ее до
  машины.
   - Зря ты приехала, - сказала она на прощание. - Может, думаешь, я из-за
  барахла? Из-за барахла, конечно, тоже. Уж такую меня бог создал, никуда не
  денешься, но