из
  него показалась Эмма Дружинина, а я кинулась открывать входную дверь.
  Сказать, что эта женщина была напугана, - значит не сказать ничего. Она была
  бледна до синевы, взгляд бессмысленный, а руки так дрожали, что это
  выглядело бы смешно, если бы не было так страшно.
   - Что случилось? - испуганно спросила я, потому что стало ясно: если
  независимая, умеющая держать себя в руках женщина вдруг превратилась в
  перепуганное, потерянное существо, должно было произойти что-то воистину
  ужасное. Я взяла ее за руку и усадила на стул возле окна, а сама села
  напротив. - Эмма Станиславовна, пожалуйста, что случилось? - Она вздрогнула,
  точно мой голос вывел ее из транса, суетливо открыла сумку и протянула мне
  конверт. "Дружининой" значилось на нем печатными буквами, вырезанными из
  газеты, ни адреса, ни имени не было.
   - Там, в конверте, - кивнула она и вдруг заплакала. Я извлекла из
  конверта клочок бумаги и начала читать текст, выполненный газетными буквами
  поменьше:
   - "Ваш муж у нас, сегодня к двенадцати часам ночи подготовьте сто тысяч
  долларов сотенными купюрами, сложенными в целлофановый пакет. Его должна
  доставить на бывшую обувную фабрику, что рядом с вашей фирмой, Катерина
  Иванова. Пусть положит пакет под брезент возле трубы котельной, дойдет до
  старых ворот и трижды посигналит фонариком, затем вернется к котельной и
  ждет двадцать минут. Если все пройдет