или превосходства, просто вежливо
  удивился. Не залебезил, не рассыпался в восторгах и благодарностях, ничуть.
  Обронил одно лишь словечко, которое мог произнести человек, равный Самохину
  по положению, по достатку. И тому, похоже, понравился ответ, он задержался
  взглядом на Евлентьеве, усмехнулся.
   - Когда ты в вестибюле запутался в "молнии", я решил было, что мы зря
  сюда пришли, - сказал Самохин.
   Евлентьев промолчал.
   - Но теперь я понял, что все правильно.
   - И мы еще сюда придем. - В словах Евлентьева не было выпрашивания еще
  одного ужина, он просто поддержал разговор, показавшийся ему странноватым.
   - Нет, - неожиданно жестко ответил Самохин. - Здесь мы с тобой больше не
  будем. Никогда. Ни единого раза.
   - Как скажешь, Гена, как скажешь, - легко ответил Евлентьев, хотя опять
  услышал слова довольно странные, слова, которые не вписывались в дружескую
  беседу. Но решил, видимо, что осетрина важнее всех словесных недоразумений,
  даже если они и отдают некоторым превосходством.
   - А почему ты не спросишь - почему?
   - А зачем, Гена? Я и сегодня не напрашивался, и в будущем не намерен, -
  Евлентьев первый раз за все время их встречи показал зубы.
   - Правильно, - кивнул Самохин. - Молодец. Ты Виталик, не обижайся... Все,
  что я говорю, - это по делу, я не из дурной спеси или от плохого воспитания.
   Только по делу. Я рад тебя видеть, рад тебя видеть в добром здравии...
  Хотя вначале там, в электричке,