ел до белья. В оклеенном календарями шкафу нашлась
  вешалка. Доктора он уложил на дно; попинал ногой, чтоб не вываливался, и
  прикрыл створки. Так хорошо.
   Ах, черт, кровь на полу! Вряд ли сюда войдут, но если вдруг...
   Пришлось открыть шкаф, выволочь Кочергина наружу и снять с него трусы с
  майкой. Пятно все же осталось, но бледное, почти незаметное. Петр задернул
  занавески - теперь точно не видно.
   Немного отдышавшись, он перебрал трофеи: мелкая пластмассовая расческа,
  пятьдесят рублей одной бумажкой, полпачки "Пегаса", спички, носовой
  платок. Поплевав, вытер о него ладони и забросил туда же, в гардероб.
  Осмотрел свой халат, тапки. Нигде не испачкался. Молодец.
   Жалко, что Кочергин не раскололся. "Череп раскололся, а сам он - нет", -
  скаламбурил Петр.
   Он присел и посмотрел в замочную скважину - часть стены, кусок фикуса.
  Людей нет и до обеда не будет. А что будет после, ему все равно. Что бы ни
  случилось, это будет уже без него. Он вставил ключ и осторожно повернул.
   Твой выход, сотник.
  
  
   Глава 4
  
  
   - Умоляю, умоляю, умоляю... - зачастила женщина.
   Ах, как люди умеют надеяться, как умеют себя успокаивать - в тот момент,
  когда нужно вцепляться, вгрызаться, когда нужно просто выживать. Но это
  приходит потом, после сто первого облома, а пока человечек валяется на
  пузе, мешает слезы с соплями и надеется, надеется, дурашка, что это все не
  зря.
   -