ак
  дряхлый старик, заплакал.
   - Адрес ты взял с потолка, - холодно проговорил Костя. - Четыреста
  двадцать - это другой район. И этаж тоже. Сорок вторая квартира на шестом
  этаже находиться не может. Одного не пойму: почему его все выгораживают?
   - Не знаю я никакого Чижова, - захныкал Валуев. - Что хотите расскажу,
  только...
   - Нуркин, - напомнил Константин. - Нур-кин, а не Чижов.
   - Не знаю я-а-а! - заныл допрашиваемый. Костя сел в удобное крутящееся
  кресло и с сожалением посмотрел на писателя. Тот бессмысленно шевелил
  руками, пачкал палас кровью, но колоться, кажется, не собирался. Боль,
  которую он терпел, не шла ни в какое сравнение с той, что знал Костя, но
  все же это была Боль - с большой буквы. А выдержку Костя уважал.
   Налюбовавшись летающими по экрану флажками, он решительно поднялся и
  подошел к окну. Позолоченная ручка издала мягкий щелчок, и рама с
  чавканьем повернулась. Константин высунулся наружу и посмотрел, нет ли
  внизу людей. Людей не было.
   - Не на-адо, - слабо протянул Валуев.
   - Видел бы ты себя на параде. Гордость, достоинство! Мимо колонну гнали, а
  я за оградой стоял. Вроде Правительство ваше паскудное приветствовал. Как
  все остальные. А я на самом деле друзей искал - в той колонне. И нашел.
  Двоих. Я знаю, что потом с ними было.
   Костя прищурился и, переждав, пока какой-то сухарь в груди не впитает
  подступившие слезы, торжественно произнес:
   - Именем Народного