ул ему два
  пальца -- большой и средний, на правой ноге. Чтобы не убежал. И наступил
  проклятый день, когда ему снова сунули в руки гранатомет и приказали
  взорвать выехавший из-за скалы уазик. И он выстрелил, отведя прицел в
  сторону от машины и, к своему изумлению, увидел, как уазик подпрыгнул,
  проехал несколько метров на боку, и, кувыркнувшись через капот, упал с
  откоса. Кто в нем ехал, он не знал, но Ахмадов был доволен. Он скалился и
  похлопывал Олега по плечу. И не знал Воропаев, что это была поставленная
  Ахмадовым сцена: вместе с выстрелом Олега, в уазик выстрелил Ваха,
  скрывающийся в кустах боярышника.
   -- А ты говорил -- не можешь... Молодец, парень, жить будешь, воевать
  хорошо будешь...Теперь возьми эту игрушку и немного потренируйся по живым
  мишеням. Ахмадов отдал ему свой автомат. Он видел, как на "уралы" обрушился
  шквал автоматно-гранатометного огня, как из машин выскакивали омоновцы.
  Некоторые из них тут же замертво падали под колеса машин. Другие кидались в
  кусты и оттуда начинали отстреливаться.
   Воропаев, стиснув до боли зубы, закрыв глаза, поливал и поливал из
  автомата. Сбоку зацокали пули, а он стрелял и стрелял. Ему казалось, что
  патроны в дергающемся у плеча автомате никогда не кончатся, и что он
  стреляет целую вечность. Но это продолжалось не более четверти минуты, в
  течение которых его крупным планом фиксировала телекамера.
   Потом были другие засады, другие бои и он по-прежнему стрелял