-- Бери за углы, -- сказал Сивко, -- и не роняй.
   Когда все четыре мешка оказались в избе, Сивко велел напарнику сходить
  погулять.
   -- Далеко не ходи, скоро понадобишься.
   -- Тогда дай на пару затяжек, а то скучно просто так шляться по улице.
   Михайло достал кожаный кисет и отсыпал Сергею в ладонь горсточку
  растертой анаши.
   -- Не жмись, хохол, говна жалко?
   -- Тебя, придурка, жалко. И так чуть маслы передвигаешь.
   -- Да это у меня такая походка, дед так ходил.
   -- А моего деда твои москали забротали и в НКВД поставили к стенке. И
  еще трех его братьев и невестку.
   -- И теперь ты мстишь за них?
   -- Я нахожусь на войне и потому никому не мщу. Иди на улицу, здесь
  курить нельзя.
   Сергей вышел и отправился в сад. По ходу сорвал несколько переспевших
  груш и, войдя под шатер смоковницы, улегся под ней. Ему было хорошо. Даже
  очень хорошо. Курил, наркота начинала щекотать душу, а он, уставившись в
  небо, на котором кроме синевы ничего больше не было, взирал в ее
  непроницаемую бездонность. И рисовались ему быстро и хаотично сменяющиеся
  картины, которые необъяснимо ласково щекотали все его нутро. То, что делает
  Михайло, его как-то не волновало, хотя и дураку было понятно, что тот
  готовится сотворить. Но ему было все равно, ибо жизнь в данном виде и
  образе, которая предстала перед ним, меньше всего вызывала в нем сочувствия.
  И люди, которые жили сами по себе, обходясь без него, были для него не
  более,