ельца
  исходили пороховые ароматы. И когда Воропаев ушел, прораб взял оставленные
  им на столе деньги и поднес к носу. От купюр струился смешанный букет
  одеколонов, сигаретный дух, среди которых тонкой змейкой вились те же
  пороховые запахи. Не поленившись, он позвонил в близлежащие совхозы и в так
  называемые сельскохозяйственные товарищества и поинтересовался -- у кого из
  них застрял в кювете молоковоз? Со всеми председателями он так или иначе
  находился в деловых отношениях и потому вопрос его удивил их и все они,
  поиронизировав на сей счет, дали отрицательный ответ. А поскольку Ахтырцев
  был депутатом городской думы и имел отнюдь не шапочное знакомство с местными
  силовиками, прямиком направился в городское управление ФСБ. К самому
  начальнику Кулику Владимиру Борисовичу. Это уже немолодой, советской выучки
  человек, над столом которого безмятежно красовался портрет Дзержинского.
   Рассказ прораба занял пять минут, но Кулик, слушавший его, ни жестом,
  ни взглядом на него не отреагировал. Во-первых, он был с похмелья, накануне
  отмечал тридцатилетие своего зятя, местного предпринимателя, во-вторых,
  готовился к уходу на пенсию, а в-третьих, уже привык к ходокам, которым
  кругом мерещатся бандиты и олигархи. Он просто от всего устал и этот прораб
  со своими байками был ему откровенно неприятен. Тем более, именно Ахтырцев
  на заре перестройки как следует потрепал ему лично и всему городскому КГБ
  нервы, когда требовал от новых властей тотальной чистки