молока. Он зашел в универсам и
  вернулся оттуда с пакетом молока и вздобной булочкой. Перешел дорогу и в
  скверике обосновался на давно некрашеной лавке. За спиной у него возвышался
  кафедральный собор, по бокам -- уходила в перспективу аллея, густо
  обрамленная кустами сирени и жасмина. Лавки, тянувшиеся вдоль нее, были
  пусты и эта тихая безлюдность, видимо, настроила его на сентиментальный лад.
  Впервые за много месяцев он чувствовал себя абсолютно свободным, независимым
  человеком. Но когда вдруг на глаза ему попалась проезжающая мимо машина,
  кузов которой был заполнен орущими какую-то песню солдатами, что-то больно
  кольнуло его сознание. И повеяло отовсюду замогильным отчуждением, ибо он
  понимал -- кто он по отношению к этим солдатам и к самой жизни...
   Опустив руку в карман, он нащупал указательным пальцем стопорное кольцо
  и тихонечко потянул его в сторону. Однако кольцо не сдвинулось с места да
  ему этого пока и не нужно было. Это была, собственно, какая-то глупая
  прихоть.
   Воропаев поднялся и решительно пошел на выход. Перейдя дорогу и минуя
  собор, он оказался в огромном, со множеством аллей и детских колясок парке.
  Одна из асфальтовых дорожек вывела его к улочке, на которой, сверкая лаком и
  никелем, тянулся ряд припарковавшихся машин.
   Справа виднелась из красного гранита фигура Пушкина, прямо по курсу --
  светлое шестиэтажное здание и он, присмотревшись, прочитал на вывеске
  пугающее слово "Прокуратура". Вот тут, возле "законного