ательно выбрит и не
  менее тщательно причесан. У него черная без единого седого волоска шевелюра
  и низкий лоб.
   -- Несете яички? -- улыбаясь, спросил Хаджиев и поковырял сгоревшей
  спичкой землю.-- Как твой живот, Николеску? Наверное, опять от страха
  поносишь?
   -- Не твоего ума дело. Посмотрим, как ты сам будешь бегать и орать, как
  ужаленная свинья: "Где патроны?! Где патроны?!" Чего в последнем бою орал,
  почему не запасся сам патронами?
   -- Потому что я много стреляю...
   -- В воздух -- конечно, хорошо шмаляешь.
   -- Нет, я много стреляю и много убиваю.
   Воропаев, вложив в коробку набитую гранатами ленту, тихо сказал
  Хаджиеву:
   -- Валил бы ты, чурек, со своим дермовым куревом куда-нибудь подальше.
   -- Что, Алик, не нравится, когда говорю, что много убиваю? -- ехидно
  прищурившись, спросил Хаджиев.-- Жалко своих?
   Он явно нарывался на скандал. Но Воропаев сдержался, он думал о другом.
  Думал о предстоящей заварушке. А то, что она скоро произойдет, он судил по
  количеству гранат, которыми им надо было оснастить четыре коробки-магазина.
  Он знал -- емкость ленты равняется двадцати девяти выстрелам. Должно быть,
  предстоит большой бой.
   Когда все четыре коробки были заполнены, они отнесли их в гараж и
  подняли на стеллаж, где стоял в раскорячку станковый гранатомет. От него
  несло смазкой, на стволе болтался кусок промасленного пергамента.
   Воропаев видел, как двое, в камуфляжной форме, что-то переносили из
  трейлера