чернобыльцем и который медленно умирал от белокровия.
  Вспомнился один эпизод: они ехали с ним в метро, когда дядьке стало плохо.
  Это наступало внезапно: теряя сознание, он повалился на пол, как
  подкошенный. И когда Олег впервые столкнулся с этим, увиденное его потрясло.
  И не только оттого, что он был беспомощен, растерян, но главное дядькино
  лицо поразило его своей мертвенной пепельностью. Точно с таким лицом он
  лежал в гробу и лишь ленточка на лбу была отличительным знаком смерти.
   К Олегу подошел Николеску и сказал, что пора обедать. Они залезли на
  крышу, где уже стоял часовой чеченец, и укрывшись за парапетом, развязали
  рюкзак. Но есть не хотелось. Воропаев поклевал немного тушенки и запил ее
  минеральной водой. Николеску наоборот, умял две банки консервов и полбуханки
  хлеба. И, видно, от старательности, с какой он поглощал пищу, на лбу у него
  высыпали бисеринки пота. Лицо крестьянина излучало покой и полное
  удовлетворение.
   -- Как ты, Олег, думаешь, будем сегодня кому-то кровянку пускать или в
  резерве отсидимся?
   -- Смотри, чтобы нам не пустили кровянку...Чего ты забыл у них? --
  Воропаев сигаретой указал в сторону сидящего на корячках часового чеченца.
   -- А ты?
   -- Что ж, правильно отвечаешь, старина...Сегодня действительно здесь
  что-то произойдет такое... и я не думаю, что мы с тобой еще когда-нибудь
  увидим своих мамочек.
   Николеску занервничал. Заерзал. Стал суетливо укладывать в вещмешок
  недоеденное.